429 Too Many Requests

429 Too Many Requests


nginx/1.15.2
429 Too Many Requests

429 Too Many Requests


nginx/1.15.2
 −13°C
завтра: −13°C
Погода в Перми
−13°C
ночью−13°C
утром−15°C
завтра−13°C
Подробно
 75,86
+0.4081
Курс USD ЦБ РФна 28 ноября
75,8599
+0.4081
 90,46
+0.4338
Курс EUR ЦБ РФна 28 ноября
90,4629
+0.4338
  • Сереге, приславшему фотку на воцап

    пою я плохо, зато громко

    Исправлено пользователем Мужик (03.10.19 08:05)

  • Накинув длань на глобус с житом,
    стою задумчиво–смурной
    и вспоминаю о прожитом –
    весь путь, что шел я со страной.

    Как землю прохорями мерял,
    вдыхал Отечества дымы,
    за неименьем прочих верил
    в капээсэсные умы.

    Усатых, лысых и с бровями
    нам перепало на веку.
    Они командовали нами,
    да лыко было не в строку.

    Иосиф, Лёня, Боря, Путин –
    кому – венец? кому – елда? –
    нам обещали: лучше будет!
    а получалось... как всегда.

    На жар мартена глаз не щурил
    не вел комбайн, не строил БАМ,
    но в закрома советской story
    и я вложил весомый грамм.

    Не тырил мелочь по карманам,
    работал, жил, растил детей
    и слыл Великим Битломаном*
    среди знакомых и друзей.

    И вот стою, а стяг как пламя
    костром пылает за спиной
    и греет душу мою память.
    Погреюсь, да... пойду домой.

    * у Сереги – Сергея Анатольевича, одна из лучших коллекций винила Beatls в городе. Не CD-DVD и пр. циферь, а именно аналоговые носители, даже те, что выпускались изначально в моно и с индивидуальными номерами на конверте. Ну, естественно, отдельно американская и английская коллекции, которые несколько отличались порой, как по количеству песен, так и по названию альбома, по оформлению конверта (кто в теме, тот поймет).

    пою я плохо, зато громко

  • сидел и пялился на лист,
    подпёрши щёку,
    да он всё так же бел и чист,
    нет даже хокку,
    сидела муха на стене,
    чесала крылья,
    башка пылала вся в огне
    от мук бессилья,
    элегий нет, поэм и од,
    нет даже стансов,
    намазать, что ли бутерброд
    из ассонансов?
    сейчас слеплю из них куплет –
    готов к работе!
    кому понравится – привет!
    хрен – всем, кто против:


    мелькнуло лето и втуне –
    дождь с ветром в рыло,
    свербит колено, скрип в спине,
    тоской накрыло...

    пою я плохо, зато громко

  • Потуги графоманства
    что голому – углы,
    сродни похмелью с пьянства
    и ломке от иглы.
    И рифмы тень кургуза,
    невыдержан размер,
    эх! не желает Муза,
    помочь – черкнуть шедевр:

    соединить покруче
    целое из долей
    да уложить всю кучу
    в ямб, анапест, хорей.
    И дел – залепить строчками
    белый в полоску листок,
    грустный сижу ночью я,
    ручкой скобля висок.

    Катится шарик ручки
    под пологом летней ночи,
    укладывая в строчки
    буквы, тире, многоточия,
    левое полушарие
    двигает правой рукой,
    в правом шарю я –
    там тишина и покой.

    Где ты блукаешь Муза,
    щиплешь устало лиру,
    в рамках былого Союза
    или где дальше по миру?
    служила ты Пушкину, Гёте,
    Байрону, Брюсову, Гейне,
    помоги ж ты и мне, рифмоплёту,
    стихов совершить творенье.

    ***
    Как ножик вострый в пузо –
    я подскочил в момент:
    передо мною Муза
    и с нею инструмент.
    Я думал – она тётка
    в белом до пят балахоне,
    а это красивая, вёрткая
    девчонка в прозрачном шифоне.

    Сгрёб бумагу и ручку,
    на диван усадил рядом,
    облобызал ручку,
    бесстыдно обшарил взглядом,
    пальцем скользнул по коленке –
    мысли друг друга топтали –
    к бару метнулся в «стенке»,
    в бокалы плеснуть «Цинандали».

    Испуг и разочарованье
    прочёл в глазах девчонки,
    но был я в тисках желанья
    от мозга и до печёнки.
    Забыв про перо и бумагу,
    не пригубив вина,
    набросился на бедолагу,
    лишь горько вздохнула она.

    Стыдно сказать о таком –
    все как в дурацком сне,
    где я в стакане высоком
    брюхом елозил на дне.
    В клочья шифон изодран,
    струны оборваны лиры,
    давят немым укором
    стены моей квартиры.

    Утро старым трамваем
    тренькает из темноты,
    словно кто–то вздыхает:
    не быть вам с Музой «на ты».
    Да, графоманство – обуза,
    опустошенье и боль,
    не надо насиловать Музу,
    толку с этого – ноль!

    пою я плохо, зато громко

  • Серый дождь смывает краски
    с осени холста,
    есть конец у всякой сказки –
    истина проста.

    Лето пили – было дело –
    мы любви вино,
    да видно только не успело
    добродить оно.

    И в душе озноб и просинь,
    дом опять мой пуст –
    приговор выносит осень
    за растрату чувств.

    Журавлей унылый клин –
    старое кино.
    Ты приди, прижмись, прильни,
    да только не дано.

    Так хоть, услышав это ушком,
    брось в меня упрек :
    ты была моя Игрушка,
    я – твой Кошелёк...

    пою я плохо, зато громко

  • Бог творить любил
    и в этом был подкован:
    Мысль,что сочинил,
    обозначил Словом,
    и вибраций звук
    запорхал в пространстве,
    и миры вокруг
    закружились в танце.

    Правила игры
    проще чем в хоккее,
    и я леплю миры,
    мыслеформы клея:
    свой диван давлю
    тут, у нас, в Сибири,
    а что во сне леплю,
    где–то в тонком мире.

    Персонажи все
    слушаются строго –
    я у них, во сне,
    за царя и бога:
    подсознанья крик –
    и они прогнутся,
    и исчезнут вмиг –
    стоит мне проснуться...

    А может это мы
    в Чьём–то сне гуляем,
    напрягя умы,
    дурака валяем,
    и если прав закон,
    дорогие люди,
    а вот проснётся Он
    и что же с нами будет?

    пою я плохо, зато громко

  • Паутинку ветер
    оборвал и бросил,
    год к закату клонит –
    догорает осень,
    отливают клёны
    золотистым светом,
    что с тобой успели
    мы ушедшим летом?

    Расставания – встречи,
    горечь ожидания,
    телефона трели,
    а порой молчание,
    сосны, пляж забытый,
    на губах былинка,
    белая полоска
    под тугой резинкой,
    ночь, ты, я, машина,
    город в светотени,
    тёплая ладошка
    на моем колене,
    люксы, рестораны,
    алых роз букеты,
    поздние закаты
    и ранние рассветы,
    свечи и шампанское,
    мятые постели…

    Многое за лето
    мы с тобой успели...
    ...полюбить друг друга
    только не сумели.

    пою я плохо, зато громко

  • Я и Ленин или Каменный Гость
    (героическая фантазия)

    Замахнул на столешню скатёрку,
    залепил сверху бутером брот,
    витаминов нашоркал на тёрке,
    фуфырем завершил натюрморт
    и устроил забег без оглядки
    в паре с «крышей» – один на один,
    в коммунистические святки
    Октябрьсемнадцатых годин.

    С пол–флакона поехала «крыша»,
    я вприпрыжку за ней поскакал,
    чую – кто-то на пятки мне дышит,
    мнится сзади мне чей-то оскал.
    Оглянулся я в пол–оборота –
    не поверите мне нипочём –
    за спиной моей два обормота –
    Троцкий с дедушкой Ильичом!

    Один помер давно на чужбине,
    получив ледорубом по репе,
    другой жив, говорят, и поныне,
    хоть лежит у Кремля в тусклом склепе.
    Я пытаюсь прогнать наважденье,
    уж и зелью в стакане не рад,
    и надеюсь покончить с виденьем,
    перед сном совершив променад.

    Стаканюгу до края набухал,
    в «посошок» уцепилась горстя,
    прострелило вдруг правое ухо:
    «Не спеши, дожидайся гостЯ!»
    Опустилась рука в бессильи,
    пятерню жжёт гранёный стакан –
    у Театра, что в центре России,
    с постамента сошел истукан.

    Разбегались собаки и куры,
    в изумленьи взирала луна,
    как от топота каменной дуры
    задрожала спросонок страна.
    Твёрдой поступью Командора
    прост и скромен, как красный кирпич,
    из–под кепки взирая задорно,
    в дом ввалился гранитный Ильич.

    Не бывало со мной этак сроду –
    запалился в огне как паяльник,
    клацал пастью, хватаясь за воздух,
    как моль белая в пододеяльник.
    Подломились с испуга колени –
    возвернуть ба назад хулу –
    двое в комнате – я и Ленин,
    глыбой каменной на полу.

    Из единого монолита
    столь знакомые с детства черты,
    лоб и лысина из гранита
    тускло светятся с высоты.
    Он не курит, не пьёт и не дышит
    (это ж только подумать – дурдом!),
    как на лыжах скользит моя «крыша»,
    я за ней поспеваю с трудом.

    Это ж скока в ём бисовой силы –
    не страшны ему пуля и нож –
    может лечь хоть на дот, хоть на вилы
    и под танки бросаться он гож,
    стены банков им можно таранить,
    захватить телеграф, ПВК
    и, конечно, центральные бани,
    что на площади Кондратюка.

    Вам скажу, господа всей России
    (чую мягким своим нутром),
    взять с таким Ильичом не составит усилий
    ОРТ, АвтоВАЗ и Газпром.
    Тереблю за шершавую ногу,
    снизу вверх про Советы кричу:
    Укажите – прошу, – снова к счастью дорогу,
    с вами все нам дела по плечу!

    Ото всех вам Ильич привет пламенный,
    наломать не желаете дров?
    Как воды набрал в рот Вова каменный,
    взгляд стал холоден и суров.
    Что–то зябнут мои ноги–руки
    (к «крыше» съехавшей видно пристал),
    у Театра стою, жмуся к каменной суке,
    с ней на пару топча пьедестал.

    Винторями грозят мужики,
    гордо пуча гранитную грудь,
    справа тянутся враз две руки –
    не жидись, мол, подай что-нибудь.
    Что за зелье хлебал я надысь,
    как к Театру с Чемского допер?
    Тот спектакль поставила жизнь,
    я в нем лишь бесталанный актер.

    И какой–то дедок запоздалый
    поскакал в околоток – стучать,
    что на площади Ленина пьяненький малый
    влез на статую Ильича.
    Отрядили патруль на подмогу,
    дорогого вождя выручать,
    но я долго цеплялся за правую ногу,
    про «Аврору» пытаясь мычать.

    Отбивался, роптал на судьбину,
    получив по сусалам, затих,
    равнодушно сверлили мне спину
    взоры тех, что входили в триптих.
    Сух и краток язык протокола,
    опер деж. ничего не наврал,
    лишь в конце приписал для прикола,
    будто я "Марсельезу" орал…

    пою я плохо, зато громко

  • Нарифмовано было давно, когда дочки были ещё маленькие, когда по Первому шёл Клуб кинопутешествий и вёл его Юрий Сенкевич

    АФРИКА

    В Африке не бывает снега,
    в Африке каждый день лето,
    никогда я в Африке не был
    и даже не знаю где это.

    Там за бананы не просят денег,
    их едят обезьяны–мартышки,
    мне об этом поведал телек,
    а кой чего я прочёл в книжке.

    Там кругом растут баобабы,
    а под ними сидят бегемоты,
    я бы съездил туда, кабы
    мне с утра не идти на работу.

    Подружился бы там с африкосом –
    эфиопом или зулусом,
    мы б гуляли с ним по пампасам,
    я б ему подарил бусы.

    Африкосы не хрен на блюде,
    не какие–то там греки,
    это точно такие же люди,
    только чёрные человеки.

    У них мода гулять без одёжи,
    только знает любая кроха,
    то, что в Африке с нашей кожей
    без одёжи гулять плохо.

    Там бывает, печёт как в бане,
    а ежли верить Сенкевича речи,
    что по телеку треплет губами,
    иногда как в доменной печи.

    Я мечтаю там встретить лошадок,
    полосатых таких кобыл,
    как зовут их сказать вам рад бы,
    мне говорили, да я забыл.

    А если б встретил я там жирафа,
    угостил бы жирафа морковкой,
    но кормить его нужно со шкафа –
    с пола кушать жирафу неловко.

    Трепыхая крылами пёстрыми
    средь дерёв там порхает птичка,
    она деньги зовет «пиастрами»,
    у нее «какаду» кличка.

    Всё мыслишку жую как пряник,
    вам скажу – я не жадный, не волк –
    развести ба с той птахи курятник –
    в деньгах знает, видать, она толк.

    Это странное слово – АФРИКА!
    кто придумал его такое?
    колет нёбо как край сухарика
    и лишает меня покоя.

    пою я плохо, зато громко

  • Шел охотник по лесу
    со своей двустволкой
    Дед Мороза пьяного
    увидал под елкой.
    Зайки, лисы, белочки
    и прочие зверушки
    растащили по лесу
    из мешка игрушки.

    А детишки малые
    проглядели глазки
    в ожиданье праздничной
    новогодней сказки,
    где мигает елочка
    искрами веселья,
    то о чем забыть успел
    Дед Мороз похмельный.

    Сгреб охотник дедушку
    за широкий ворот
    и попёр по просеке
    в близлежащий город,
    где играла музыка
    и звенели чарки,
    где детишки верили,
    что вручат подарки.

    Пили все шампанское
    и в ладоши били,
    когда дед с охотником
    хоровод водили.
    Не видали детушки
    никогда такого:
    тянул фиги дедушка
    из мешка пустого.

    Глаз подбили дедушке,
    оттоптали пятки,
    когда он под елочкой
    танцевал вприсядку,
    залепили пластырем,
    напоили йодом…
    а вот и поздравление:
    Всех вас с Новым Годом!

    пою я плохо, зато громко

  • Под солнцем пагубным в пустыне,
    а в прошлом было или ныне,
    не в этом суть,
    две розы красные алели,
    с какой–то стати иль без цели
    топтали путь.

    Все это маловероятно
    и надо б их вернуть обратно,
    но дело в том,
    что притчи этой описание
    без пары роз и их желаний
    уже не то.

    Так вот: светило сатанело,
    что испарилось и сгорело –
    его вина,
    а две прекрасные милашки
    мечтали о воде из чашки
    иль стакана.

    И вдруг – конечно, вдруг, а как же –
    ведь это притча, сказка даже,
    ну, в общем – бом!
    пред ними конный или пеший,
    быть может чёрт, а может леший,
    для рифмы – гном.

    В горсти зажал графин с водою,
    сам лысый, баки с бородою,
    усы вразлёт
    и молвит, уместясь на камне:
    «Кто лепесток подарит мне,
    тот воду пьёт!»

    Одна недолго размышляла:
    что – лепесток, ведь – это мало,
    и за графин,
    другая шлёт – ну мастерица!
    но мы не будем материться,–
    его на фиг!

    И что б никто не матерился,
    бес лысый тотчас испарился,
    а с ним вода,
    и вновь бредут по ада кругу
    те розы, руки дав друг другу –
    вас бы туда.

    Всем скопом миражей явление:
    озер и хладных рек волнение –
    вода как лёд!
    а за горой песка – барханом –
    под балдахином, вроде хана,
    с графином чёрт.

    И так брели в пустыне дикой,
    безводной, знойной и безликой,
    в сонмище бед,
    одна, швыряясь лепестками,
    продляя жизнь воды глотками,
    другая – нет.

    И вот оазис: сосны, ели
    и не мираж, на самом деле,
    свидетель – я,
    но нет тех роз, конец таков:
    без влаги /как, впрочем, и без лепестков/
    прожить нельзя.

    ***
    Вот так бредут по жизни вечно
    в печали, а, порой, беспечно,
    пытаясь взять над нами власть,
    хладнокровие и страсть,
    и как же жить –
    постясь иль всласть?

    пою я плохо, зато громко

  • Сдавила боль,
    объятия тесны,
    оков не снять,
    не вырваться из круга –
    убили Сына
    в первый день весны,
    убили Брата, убили Друга.

    Россия смотрит на экран,
    глотая слезы:
    квадрат Малевича
    тебе так тесен Влад!
    зиме конец,
    в последние морозы
    все жадно ловят
    твой последний
    ВЗГЛЯД...

    02.03.95г.

    пою я плохо, зато громко

  • Строитель мироздания
    устав от созидания,
    шесть дней трудясь, не покладая рук,
    начав со светотени,
    воды, земли, растений,
    хотел достойно завершить свой труд;
    и каждый шаг творения его
    был нов и крут:

    Искристая форель
    плескалась в устьях рек,
    стада игривых коз
    заполнили долины,
    к исходу дня шестого
    был слеплен человек
    по образу Создателя
    из керамзитной глины.

    Всё было так как надо:
    два уха, голова
    и рот –
    вязать слова,
    и ноги,
    чтоб пинать кого-нибудь по заду,
    и руки,
    чтобы лезть туда, куда не надо.

    Мужик был ладно скроен
    для мирного труда,
    но знал уж Бог тогда –
    и для грядущих войн.

    Закат багровый полыхнул,
    вошёл Создатель в раж,
    жизнь в статую вдохнул
    и оживил муляж;
    и вот уже тот слышит,
    и видит первый сон,
    сопит, храпит и дышит.

    Задумался Господь,
    на спящего косясь,
    что дрых в его саду,
    у Бога не спросясь,
    и понял тут Создатель:
    как ни был он старателен,
    предела совершенству
    достичь не удалось –
    всё было где-то так
    (а где-то даже лучше),
    но что-то не сбылось;
    и словно крики с мест
    хвои секвойи шелест...
    Бог внял им –
    ставить рано на творчестве своём
    большой, красивый крест.

    И было озарение –
    попутчик вдохновения
    и долгого упорного труда.
    Итог того явления –
    венец всего творения,
    то – Женщина! Да, да!

    пою я плохо, зато громко

  • Эх! помочь ба шар-пею суке,
    экий год со мной делящей кров,
    загибать языком звуки
    и вязать из них ниточки слов,

    чтобы вместо: гла-гла, гла!
    она что-то сказать могла,
    что бы вместо: хр-хррр!
    она как-нибудь молвила: «Сэр-р!

    странен мне ваш задумчивый вид,
    а, может это у вас со сна?
    Так бывает, что сон, аппетит
    отнимает напрочь весна,

    и вибрирует чувств хор,
    словно кто-то задел струну,
    так и манит пойти во двор
    и ни за что облаять луну.

    Осознав, что уже не спать,
    при сиреневом абажуре
    до рассвета стихи кропать,
    напустив в них немного дури,

    загоняя мысль в формы плен,
    о веселом писать и грустном,
    пропуская сквозь все рефрен
    о весною рожденных чувствах…»

    Возомнится ж такая блажь,
    то, наверно, весна виновата,
    что строчит авторучка кураж,
    как похмельный портной заплаты,

    и может, станет шар-пей лихим
    синтезатором разных звуков,
    да из звуков слагать стихи
    вряд ли сможет какая сука…

    пою я плохо, зато громко

  • Сквозь похмельную дремоту
    вижу край березовый
    и вроде я, но только в ботах,
    на кобыле розовой,
    снится пыльная дорога,
    вывороты пней,
    по обочинам мелькают
    гроздья орхидей.

    Не, не то, я слаб в травинках –
    орхидей там нет:
    разбежался по росинкам,
    просто лунный свет.
    Пощиплю его немножко –
    много брать не стану –
    и любимой на окошко
    брошу икебану.

    Обрываю лунный свет –
    плод хмельной фантазии,
    шаря лапой по траве,
    с лошади не слазия.
    Иноходец скачет прытко,
    рассекая темень,
    вот заветная калитка,
    на пригорке терем,
    силуэт в оконной раме,
    взгляд, слегка застенчивый,
    как магнитом тянет к даме
    всадника доверчивого.
    Конь стрелой летит к окну,
    стряхивая пену...
    со всего размаха бьюсь
    сонной мордой в стену.

    Утра просинь, хмель в башке,
    под глазами фонари,
    кто ответит на вопрос мне:
    что случилось до зари?

    Помню лошадь цвета розы,
    бешеный аллюр,
    силуэт призывной позы
    в платье «от кутюр».
    Что забыл в забвении зыбком,
    вспомнить не берусь –
    может женскую улыбку,
    может взгляда грусть…

    пою я плохо, зато громко

  • В гуталине прахоря
    Алый бант в петлице.
    В красный день календаря
    Я пройду по улице.

    Соблюдая интервал,
    Марлю на усы,
    Ради праздника прервав
    Дань короновирусу.

    Чтобы лозунги орать:
    Вирус - не замай!
    Чтобы песни распевать...
    Мир, труд, май!

    пою я плохо, зато громко

  • За поскотину, в луга, в дымчатые дали,
    что милее и родней мне всего на свете,
    изогнувшись буквой "Зю" шустро жму педали,
    воздух щупая ноздрей, мордой бьюсь о ветер.

    Прет из гумуса на свет флора и ботаника,
    фитонцидом налила лепесток ромашка,
    семенит, летит, ползет, очумев от праздника,
    Богом выданная в жизнь, разная букашка.

    Позубастей выберу экземпляр весомый,
    полистал намедни я "НАСЕКОМЫХ" Фабра;
    мне нужна козявочка для защиты дома,
    а точней, носков, трусов и другого скарба.

    Пусть гуляет по квартире, как по чисту полю
    и летает – я не против, – надо мной кружа,
    но разберется пусть скорее с разбесстыжей молью,
    той, что за зиму в шкафу скушала пиджак.

    пою я плохо, зато громко

  • В пыль стирая слой резины,
    каждый весел, нов и крут –
    лимузины, лимузины
    по стране российской прут.

    Развалился в сытой лени
    в них гнездящийся народ,
    кожу и велюр сидений
    важно задницами трет,

    носом влажный воздух тянет
    с дымом важных сигарет,
    вслед украдкой косо глянет
    от жары сдуревший мент.

    Мазды, Киа, Форды,Порше
    навевают менту грусть...
    Эх! куда же ты несешься,
    Птица – тройка, наша Русь?!

    пою я плохо, зато громко

  • Потоптавшись у дверей,
    юркнув тихой сапой,
    приобнял меня злодей –
    вечер сиволапый.
    Кровь о вены трется,
    по сосудам плещется,
    сердце то взметнется,
    то едва трепещется.

    Думы да сомнения,
    душу рвет ненастье,
    где ты, птаха синяя
    по прозванью «Счастье»?
    Каблуков сбил килограммы,
    подымая рубль,
    а в душе один бедлам,
    ни хрена нет – убыль!

    Пробудиться б по утряни
    да под дождем косым
    по студеной серой рани
    пробежать босым,
    убежать в даль светлую,
    там, где нет прохожих,
    и пусть хлещут ветры
    по испитой роже.

    Зову сердца внемля,
    озимь где засеяли,
    рухнуть мордой в землю,
    обнимя Расею,
    иль сырыми тропами,
    подобравшись к хатам,
    девку крутожопую
    для любви сосватать.

    Разнимать колени
    на скрипучей койке,
    от любви в смятении
    лапая за дойки,
    из тел лепя азбуку,
    начав с буквы «Ж»,
    обрываясь падать
    в сладком вираже.

    А разогнав тоску и хмарь
    из башки и сердца,
    засадить вовнутрь стопарь
    самогонки с перцем,
    мысля междометьем,
    выдохнув испарину,
    зажевать проклятье
    огурцом – для рифмы – зажаренным …

    пою я плохо, зато громко

  • Дочке

    Всё, чего желали, отзвучало, спето,
    и сами отбубнили небольшую роль,
    реквизит пакует торопливо лето –
    завершает лето краткую гастроль.

    Но спешить не надо, покидая партер,
    колыхнёт, быть может, занавес кулис,
    и вернётся лето, вдохновясь азартом,
    и ещё сыграет и споёт «на бис».

    Ну а нет – так что же, не держи обиду,
    мы друзья у лета не одни с тобой:
    глупые пингвины топчут Антарктиду,
    понырять мечтая в ласковый прибой.

    Дочка антипода в пуховик одета –
    как зимой одета и обута ты,
    пусть и ей исполнит свои песни лето,
    и станцуют море, солнце и цветы.

    (стихи старые и дочка была ещё совсем маленькая)

    пою я плохо, зато громко

  • Сквозь тумана клочья
    Небо стылой просинью.
    Спать ложился летом,
    А проснулся осенью.
    И вроде всё как прежде –
    День иль два назад:
    Тот же я в ботинках,
    Тот же дом и сад,
    Но искать тождества
    Больше не берусь,
    Подступает к сердцу
    Маята и грусть.
    Что б вернуться в лето,
    Я монетку бросил
    И вдохнув тумана,
    Окунулся в осень…

    пою я плохо, зато громко

  • Кем-то съеденную свечку
    не сожмёт кулак руки –
    видно теми, кто за печкой
    тихо меряет шаги.

    Это мелочи, детали,
    появился б только взгляд
    глаз прекрасных, что летали
    в странном сне три ночи в ряд

    по–над стынущею печкой,
    над доеденной свечой,
    и вроде были еще плечи,
    шалью крыты иль парчой.

    Что высматривает в доме
    в странном сне три ночи в ряд,
    тая в сладостной истоме,
    тот лукаво–хитрый взгляд?

    Я ответ загадке знаю –
    для меня она проста,
    много проще чем зимою
    в прорубь #%нуться с моста,

    но помочь смогу едва ли:
    помощь взгляду – маята,
    если кроме глаз и шали
    не приснится ни шута.

    пою я плохо, зато громко

Записей на странице:

Перейти в форум

Модераторы: